Неужели он оставил свой плащ на спинке стула того бара, в который зачем-то стал приходить снова и снова. Колкое желание утопить мысли на дней стакана? Необходимость задохнуться в терпком дыме сигарет, что обжигал легкие и высушивал глотку, покрывая губы тончайшим горьковатым слоем? Изнывающее от столь грубого к себе отношения тело молило… Умоляло прекратить бесконечный сеанс самобичевания и очнуться от кошмара. Проснуться, начав дышать заново. Учиться жить или, хотя бы, выживать в том мире, к которому заново придется привыкать.
Сигарета, переломившись пополам под тяжестью скопившейся воды, падает под ноги. Расфокусированный взгляд с неким трудом провожает ее в последний полет, отмечая сходства с самим собой: хлесткий прут, который ранее высекал на телах врагов алые узоры, надломился, дал трещину. Кто-то грубо продолжает наполнять вторую сторону тяжелой ношей и, не выдержав, тот надрывается, выставляя напоказ свои рваные, потрепанные нити. Искусно выпотрошен изнутри, а на теле – ни единого следа от ужасающих повреждений. Истинный мастер.
Силы планомерно покидают тело, будто бы будучи смываемыми бесконечным дождем. Неподъемный крест, рухнув на плечи, вынуждает склониться ниже и еще сильнее вцепиться пальцами в так вовремя подвернувшуюся под руку опору. Уйти. Нужно всего лишь развернуться и уйти прочь, оставив у водной глади свою часть. Пройти еще по нескольким местам, чтобы разбросать собственную душу, разбитую на осколки по всем закоулкам города, чтобы больше никогда к ним не вернуться. Чтобы не было даже единого шанса отыскать их вновь. Разбитое зеркало не склеить, а трепетно прижимать к груди поблескивающее стекло стало уже невыносимо.
Снимая очки и потирая переносицу, Агацума не торопится возвращать глазам оптическую резкость. Да и какой толк от этого запотевшего, мокрого стекла, который вызывает лишь головокружение от неясности силуэтов? Осторожно перехватывает их за оправу двумя пальцами, опускает руку на уровень пояса. Без толики гордости вскидывает вверх подбородок, всматриваясь в изрезанный водяным потоком город. Молчит.
Он оборачивает ровно в тот же момент, как первые звуки чужого, но столь знакомого голоса пробиваются сквозь завесу ливня и доносятся до слуха. Совершенно не нужно вглядываться, чтобы узнать в этом источающем черноту силуэте Его. Не нужно подходить ближе, чтобы подкожно ощутить эту самодовольную улыбку. Не нужно заглядывать в глаза, чтобы увидеть, с каким восторгом в нем пылают почти что победоносные искры, успевшие возгореться при первом же созерцании оставленного Стража. Но нельзя отводить собственный взгляд в сторону, пусть даже тот и оставил последние попытки следить хотя бы за банальным перемещением Акаме. Он слышит его. Слышит настолько четко, насколько позволяет капельная дробь, избивающая плечи и асфальт под ногами. Его слова так похожи на этот ритм, бездумно-безжалостный. От природы.
Очки, сжимаемые до этого в ладони, осторожно откладываются в сторону на мокрый бетон, мелкие выемки которого сейчас походили на крохотные озера, заполнившись водой. Руки коснулись шероховатой поверхности, чтобы предоставить опору для поясницы. Чуть склонив голову набок, Соби даже не намеревался перебивать отчасти ярую, отчасти неуместную тираду юного Бойца, зная, что ни одно слово не способно усмирить пыл этого юнца.
«Столь фанатично плюешься ядом, скопившемся у тебя внутри »… - он прикрывает глаза, растягивая губы в горькой смешке. Верит ли сам Нисэй в свои слова, или же это всего лишь очередная попытка заглушить собственные чувства, с которыми он до сих пор не в силах совладать?.. «Ты такая же жертва, Акаме. Жертва, избранная опытным хищником. Плененная с головой и рьяно трепыхающаяся в умело растянутой паутине. Пожалей собственные крылья, не трать попусту силы»…
Он мог бы сказать все это вслух, но совершенно не видел необходимости. Не услышит, пусть даже и понял бы вложенный смысл сразу. Перебор всевозможных вариантов в тщетной попытке зацепиться хотя бы за одну слабо натянутую струнку разбивается вдребезги, не находя нужной цели. Но…
Екнула. Встрепенулась обессиленная и задремавшая в груди птица, издав истошный, глухой вопль, застрявший в глотке. Раскрыла клюв, вцепившись им и острыми когтями в ребра, медленно сжимая и прорывая и без того истерзанную плоть. Дотянулся.
Но откуда узнал так скоро? Нет, здесь не может быть ошибки и это не случайное совпадение. Слишком много непробиваемой уверенности во фразах, которая лишь крепнет с каждым новым словом. Улыбка, доселе приподнимающая уголки губ, смылась вслед за очередными скатившимися по лицу прозрачными струйками. Опешил от неожиданности, но не имеет никакого права выдавать то, что позволил застать себя врасплох. Но предательски сужается взгляд, а зубы трутся друг о друга, очертив грубую линию напряженных скул. Не сумел. Не сдержал. Поддался.
- Долго искал меня, чтобы сказать все это? – повернув голову в сторону и обратив свой взор на теперь так хорошо видимого собеседника, коего желал видеть перед собой меньше всего, Соби, не торопясь, поднял руки на уровень груди и сцепил их в замочный крест. Больше нельзя давать слабину. Только не перед тем, кто поспешит подобным воспользоваться. – Если ты закончил, то будь добр... – лицо полностью расслаблено, вернув себе привычный отрешенный лик, и лишь взгляд способен выдать накатывающее, тошнотворное желание сорваться на грубый, истинно-звериный рык, оголив в предупреждающем жесте клыки. Опасно… Опасны. - …. сгинь с глаз долой.

Не слушает. Не слушает его не из-за ярого желания избавиться от назойливого постороннего голоса, который столь бесцеремонно ворвался в сегодняшний ливень, но и из-за собственного мысленного перебора вариантов, которые могли бы послужить истинной причиной их расставания.
Увы, но ему не суждено было познать тягу к природной жертве, поэтому еще тяжелее было сравнивать степень прочности нитей, которые изначально, еще с самого момента рождения уже медленно начинали опутывать тело, разрастаясь, растягиваясь, протягивая кончики в пока еще неизвестном направлении. Туда, где обязательно ждала его и только его вторая половинка. Вторая часть души. Но тогда почему при первой же встрече и взгляде в глаза появившегося из ниоткуда Бойца он не увидел ничего, кроме фанатичного отблеска, раскрашивающего радужку? Почему слышал в словах только поспешность и настаивание на собственной правоте, при этом не чувствуя даже толики того самого, трепетно всеми любимого и ожидаемого зова, которого ждал каждый все еще не связанный именем. Почему сердце билось столь часто не от осознания, что он теряет Рицку навсегда из-за нашедшейся природной связи, но от мысли, что младший Аояги оставляет его. Не отказывается, потому как больше не имеет права пребывать ни с одним другим Стражем, а всего лишь уходит прочь. Покидает. Скрывается. Исчезает. Сейчас он может подобрать десятки синонимов, которые, так или иначе, отразят произошедшее и будет прав, потому как в составленном списке не обозначится такой простой и должный быть правдивым пункт – ушел, потому что перестал чувствовать Их связь.
Ложь. Омерзительная, отвратительная до сведенных челюстей ложь. Каждая клетка тела, напрягшись, желала высвобождения в миг разросшейся злобы. Он действительно глупец и никчемный Страж, раз с такой легкостью сдался. Предатель, потому что не стал отстаивать Свою жертву. Слабак, потому что не сражался за нее. Не отбил в истинно-честном бою, превратив не признаваемого им до сих пор Бойца в кровавое месиво, изрезав каждый миллиметр его тела тонкими, но невероятно глубокими бороздами. Чтобы больше никто и никогда не посмел даже покуситься на того, за кого он готов будет умереть. Теперь – без приказа. Теперь – только потому, что чувствует это, а не только принимает ранее чужую волю. Все же, Нисэй был прав. Сейчас он действительно достоин этого унижения. Как Бойца.
В тело врезается колкая дрожь, от которой невольно хочется свести вперед плечи и спрятать руки в карманах. Дрожь, способная исчезнуть, лишь растворившись в тепле и горячей кружке, обхватываемой пальцами. Или же… Чужие слова врываются в образовавшийся купол тишины вслед за дрожью, что оставила на иллюзорной мысленной защите кривую кардиограмму бреши. Слова Нисэя больше не бьют и не приносят боль. Теперь они, поневоле и от глупой ошибки последнего, пачкают. Но только ли Агацуму?.. Его дрожь сменится жаром, подкатывающим к горлу и перекрывающим кислород, впрочем… Сейчас он совершенно не нужен и кажется абсолютно ничтожным. Дышать? После. Будет достаточно одного глотка кислорода, до отказа наполняющего легкие и от этого принося отнюдь не желанное спасение, а покалывание, стягивающее ребра.
Соби не поворачивает голову, боковым зрением замечая, как в руки Акаме попадают его очки. Не остановит. Пусть играет. Пусть получает последнее удовольствие от того, что стоит на небольшом расстоянии от зверя, прикованного цепью. Пусть дразнит, не осознавая, что охранника приучили реагировать лишь на несколько вещей, остальную чушь оставляя без внимания. И только тогда, когда враг переступит черту вседозволенности – действовать. Предупредительно, без жестоких увечий. Но напомнить, что детская наивность не остановит разжавшиеся клыки, способные вернуть из мира грез в реальность. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть, и ребенок забудется окончательно.
Словно последняя капля, падающая в переполненную чашу, которая только и ожидала этой крохотной частички, что позволит опрокинуть чан с кипятком, его очки падают в воду. Соби не обернется, чтобы пронаблюдать, как круглые стекла сливаются с сейчас казавшейся почти что черной водной массой. Было достаточно одного лишь звука и вновь продолжившейся тирады несносного юнца, вошедшего в раж. Акаме уже не отдает отчет тому, что говорит и продолжает лишь потому, что этого просит душа, но отнюдь не разум. Душа того, кто люто ненавидит быть «после», быть «Не лучшим», «Не единственным». Пора поставить на место избаловавшееся чадо, которое слишком давно не знало порки.
Светлеет и наливается краской собственная радужка, словно наполняющееся зарницами рассветное небо. Не чувствуется больше ни толики слабости, но тело не переполняет и легкость. Он напряжен, пусть движения и даются без труда. Нет тяжести. Нет совершенно ничего. Не ощущает и движется, руководствуясь позабытыми инстинктами, когда-то внушенными командами.
Медленный поворот головы, и взгляд цепляется за тонкий прут в руках Акаме. Соби делает первый шаг вперед, разворачиваясь на каблуках и продолжая движение. Теперь – в сторону. Смотря перед собой, слыша чужой голос лишь на задворках подсознания. Третий шаг. Четвертый. Пятый. Агацума останавливается, не собираясь перебивать нежеланного собеседника, ему это не нужно.
Левша. И как это сейчас кстати. Движение руки настолько быстрое, что среагировать на него вряд ли бы кто-то был в силах. Отточенное, словно не могло произойти ничто иное. Резкое, подобно выбросу. Выпаду. Тонкий, хлесткий прут лишь на короткое мгновение замирает в уже другой ладони. Рука подводится к собственной груди, но лишь для того, чтобы после – ударить наотмашь.
Человек никогда не познает ничего более унизительного, чем порка и пощечина. Совмещая два самых безапелляционных наказания, вынудить замолчать. «Туше», Нисэй. «Туше».
И только теперь посмотреть в опешивший взгляд. Краем глаза Страж улавливает, как наливается краской, а после выставляет напоказ первые, крохотные капли крови потревоженная кожа. Лишь спустя несколько секунд он почувствует едкое жжение, но отнюдь не сразу. Но этого недостаточно. Пришедшийся так кстати прут выкинут через плечо, и не остается сомнения, что тонкая ветка теперь удобно умостилась на рябой поверхности реки, что билась о бетон совсем рядом. Рука Бойца уже сжимается в кулак возле горла оппонента, сминает в пальцах одежду. Опора выбивается без лишнего труда, ведь достаточно было сделать небольшой шаг назад и потянуть на себя сильнее, чтобы юнец прижался коленями к парапету. Чужое лицо совсем близко, и Агацума уже полной грудью вдыхает запах крови, рассекающей надвое покрасневшую щеку. Обводит взглядом, разжимает зубы, едва заметно щурится. Голос будет звучать едва ли слышно.
- Твои слова – грязь, а язык прогнил, – пальцы сжимаются на вороте сильнее, стягивая врезающуюся в глотку одежду. – Мерзко даже дышать рядом с тобой… - обескровленная линия губ слабо дрогнула, выпуская наружу шипящий выдох. Соби закрывает глаза, поведя плечами. Одна или две секунды, чтобы снова ответить на зрительный вызов наглых глаз. – Ты отвратителен.
Тревожить и без того запачканный чужой бранью мир не имеет смысла. Сейчас Боец хочет лишь одного – унять того, кто прибегнул к великой силе слов, но сделал это столь неряшливо и неумело. Запятнал самого себя, унизил в глазах других и лишний раз убедил: искусство слов ему не суждено покорить.
Очередной разряд по телу, и напрягшиеся мышцы в последний раз толкают на действие. Короткий рывок в сторону, сбрасывая с парапета на мокрый асфальт под ногами недавно осмелевшего мальчишку и разжимая мертвую хватку пальцев. С нескрываемой горечью и отрешенностью Агацума смотрит на рухнувшее тело Нисэя в метре от себя. Становится к нему в пол оборота, пряча руки в карманах. Достаточно на сегодня грязи.
- Пошел вон.

Все-таки, жалость. Только через нее сейчас получалось смотреть на несчастного мальчишку, который продолжал до исступления раздирать язык в кровь об оголенные зубы, глотая кровь вместе с ядом, им самим и порождаемым. Непонятый и непринятый – как же они похожи. Почти что схожая судьба с повторяющимися действиями, вызывающими стойкий привкус дежа вю: одна жертва на двоих; одинаковые интонации, вплетающиеся острой леской в приказы, которых было не по силу ослушаться; одна и та же скупая горечь во рту, не позволяющая раскрыть рот и сказать что-то наперекор чужой воле. Но Нисэй, зачем-то, пытался противостоять собственной природе. Силился проявить себя, возвысить гордыню и перепрыгнуть несколько ступеней вверх, чтобы не казаться на такой низкой планке рядом со своим Агнцем. Чтобы не быть «вечно позади». Неужели глупый юнец до сих пор не понял, что каждое его действие обречено на провал и заведомо бесполезно?
Агацума ловит себя на мысли, что зародившиеся в голове желания настолько диаметрально противоположны друг другу. С одной стороны, он действительно сочувствует судьбе второго, истинного стража Сэймэя и желает все ему объяснить, чтобы хоть на толику облегчить участь. С другой же, сложно было не понять, что подобное поведение провоцируется и культивируется самим Аояги. Ведь, стань Акаме послушным и робким Стражем, он потеряет практически весь свой потенциал, который и только который продолжал держать его на планке действительно серьезного и опасного противника. Лишний раз поманить к себе пальцем, а после – отвесить звонкую пощечину, даже не прикасаясь. Словами. О, как хорошо Сэймэй умел это делать… И, если Соби хватило лишь несколько таких воспитательных методов, чтобы успокоиться и принять каждый момент происходящего как неизменную данность, то Нисэй же раз за разом продолжал покупаться на желаемую иллюзию. Так наивно. Так по-детски наивно…
Акаме как маленькое, но столь строптивое и дикое создание воющей над головой бури. Казалось, что сама природа поработали сердце темноволосого юноши, наконец-то обретя свою телесную оболочку и через нее силясь сломить как можно больше себе непокорных. Искры в зеленых глазах подобны вспышкам молний, голос – эхо грозового раската, болезненно-тяжелые слова силятся прибить собою так же ретиво, как и стена дождя, замыкающая в себе словно в рваной решетке.
Горькая усмешка кривит губы, когда на него опрокидывается очередная порция неразбавленной кислоты. Снова попал, и боги, если бы только знал, насколько удачно и сильно. Знай Нисэй того, что сейчас стоял перед ним чуть лучше, то с легкостью бы смог прочитать в поднятом к небу взгляде, в чуть приподнятых уголках, в едва ли напряженных чертах лица… То, сколь болезненно Соби переносит свое юродство.
Была сказана самая жестокая, самая безжалостная и, увы, неизменная истина: ничей. Никто. Без имени. Он может быть с абсолютно любой жертвой столько, сколько потребуется. Будет защищать ее и исполнять волю. Но временно, пока на горизонте не появится истинный Страж истосковавшегося по единению Агнца.
Способный дать все, что угодно и что потребуется: веру, власть, подчинение, силу и мощь. Все. Но никогда не будет способен стать именно тем, из-за кого на теле проявятся вначале блеклые, но с каждым днем все более четкие буквы Имени. Одного на двоих. Никогда. Ни с кем. Никому…
Жестокая память возвращает в прошлое, затягивая в свой омут тончайшими, но прочными сетями, вырваться из которых было невозможно. Еще тогда, еще несколько лет назад, все еще находясь на стадии обучения в «Семи Лунах» он не мог обрадоваться словам сэнсэя. «Ты – чистый боец, Соби». Чистый… Усмешка над самим собой становится шире, а голубые глаза сужаются. Он не был чистым. Он был пустым. Привязывающийся исключительно искусственным, насильно вырезанным на коже именем, и никак более. Забавно… Повторит ли хоть кто-то поступок Сэймэя, предоставь он Жертве такую возможность?.. Еще один шрам. Еще одно имя. Чужое. Которое обязательно будет кровоточить после ухода Агнца. Боль? Никогда не любил ее. Но жил в ней каждое мгновение. Остается лишь поднять голову выше, еще выше, чтобы напряглись все мышцы шеи. Чтобы капли смогли дотянуться до каждого миллиметра его лица. И мысленно просить, зная, что это глупо. Но… «Хоть ты. Выбей на мне свое имя».
Шумный выдох тонет в бесконечном стуке ливня. Агацума отрывает взгляд от свинцового небосклона, едва поворачивая голову в сторону отчего-то продолжающего оставаться на асфальте Акаме. Обессилел? С большим опозданием, но все же.
- Ты этого не стоишь, Нисэй. – заметит ли тот, как Соби качнул головой или нет, уже совершенно неважно. Пора уходить. И теперь нет никакого смысла возвращаться к той части парапета, на которой он совсем недавно оставлял свои очки. Больше ничего не держит. Вдох, поворот, и договаривать уже из-за плеча. – Начинай взрослеть. Твое безрассудство смехотворно.
И больше ни звука. Выбрав свой путь, который едва ли прослеживался сквозь дождевой шквал, Агацума неспешно удалялся прочь от места случайной встречи. Пальцы задевают края упаковки сигарет, тактильно констатируя: промокла насквозь и теперь бесполезна. Выкидывая почти полностью пустую упаковку, Соби искренне пожалел, что сейчас нет никакой возможности привычно сжать фильтр зубами и сделать глубокую затяжку. Так надоело дышать кислородом. Так яро нуждался в спасительной дымке..

Просто идти вперед, не оглядываясь. Без зазрения совести оставляя позади себя того, в ком не нуждался ни на толику в сегодняшнем вечере. Гложимый единственным желанием, движущийся к нему неспешно, размеренно, неторопливо: исчезнуть вслед за бьющей дождем тучной армадой, сокрывшись от тяжелых ударов капель под родным навесом.
Выбирать собственный путь не приходится, ведь выбор, куда он может пойти, критически невелик. Пусть в студии его и ждали уже давно подготовленные холсты, грунтовка на которых успела высохнуть еще несколько дней назад, а ворс кисточки давно истосковались по шероховатому лицу плотна… Нет сил. Нет ни малейшего источника вдохновения, что будет способен мягко подтолкнуть художника к полу, чтобы раскрасить собственную частичку души на пока еще пустом виксатине. Все краски казались непозволительно блеклыми. Ни один из цветов даже на крохотную частицу не передавал тона той воронки, в которую пал Страж. У пустоты нет окраса. И никогда не будет.
Придется идти домой, но сколь противным сейчас было это слово. Всего лишь бетонная клетка, до дрожи тихая и пресная. С мертвыми вещами, с холодной чашкой чая, к которой он так и не притронулся за все это время, с гулким эхом, отражающим каждый шаг и вздох. Мерзость сковывает и ледянит. Возвращаться не было смысла…
Удар в спину гулко раскатывается по груди, словно проходя сквозь все преграды и вырываясь с противоположной стороны, навстречу одинокой дороге. С губ сорвался невольный хриплый выдох, насильно выдранный из горла гадкой неожиданностью. Скользкими, шершавыми лапами клякса сползает вниз по позвоночнику, вынуждая почти что брезгливо повести плечами и развернуться против иллюзорной часовой стрелки. Ровно в тот самый момент, когда очередной темный ком, пробивая завесу морозного дождя своим кривым тельцем, устремился в левое предплечье.
Ладони плотнее сжимаются в кулаки, теребят изнутри насквозь промокшую ткань брюк, впиваются ногтями в кожу. Достаточно плотнее упереться стопами в землю, словно желая слиться с ней, стать ее частью, и, не делая ни одного шага в сторону, развернуться в корпусе. Сейчас настолько острый взгляд прослеживает до самого конца всю траекторию полета комка грязи, сужаясь от осознания того, что именно такой отпечаток оставил на спине его первый собрат. Недобро заиграли желваки на лице. Почему… Почему не получится просто уйти. Тихо. Незамеченно. Растворившись в этом треклятом потоке?..
- С какой стати… - на мгновение прикрывая глаза и надавливая на матовые веки пальцами, чтобы очутиться в круговороте цветных пятен, пляшущих на веках, Соби с трудно скрываемой тяжестью наполнил легким влажным кислородом. Чуть приоткрытые губы лизнули дождевые капли, окропив пресностью пересохший язык. Расслабленные голосовые связки так не хотят напрягаться сильнее, чтобы произносимые слова были слышимы не только ему самому, но и смогли долететь до слуха того, к кому были обращены. Рваный выдох, сопровождающийся скупой усмешкой. Страж поднял голову, переводя свой взгляд на соперника. Смотря, не моргнув. По-змеиному. Вызывая. - С какой стати, я спрашиваю, мне выслушивать твою истерику, Акаме. – резко одергивая рука от лица, теперь боец смотрит не через решетку пальцев, а полностью открыто. - С какой стати ты выливаешь на меня свою грязь…
Агацума снова движется, но уже не вперед. Тот, кто не любит возвращаться к прошлому, осознанно ступает по уже пройденному, оставленному пути. Он хотел, он мечтал уйти. Так почему же тогда за него столь истошно хватались? Что за тошнотворный эгоизм…
Шаг, второй, третий. Остаются считанные метры, разделяющие его от Нисэя. Видя, что в руках последнего недобро катается в пальцах мокрая грязь. Шаг. Еще. Последний. Чтобы на долю секунды, подавшись вперед, выбить из ладони набережную землю, сокрытую под щебенкой. В чужое запястье впиваются пальцы, выкручивается, вынуждая разжать хватку. Хватит этих детских игр. Хватит терзать ради забавы. Хватит искать любой повод, чтобы продлить эту нелицеприятную для обоих встречу. Достаточно… Но Соби не торопится отпускать руку второго Стража, продолжая давить на пульсирующие вены. Пусть очнется.
- Я устал от твоей ереси, Нисэй. – слова больше не говорятся. Буквы хлещут по языку, впиваются в него острыми углами. Кому хуже? - Не я искал тебя, а ты меня. Но зря. – коротко качнуть головой, разжимая собственную хватку и выпрямляясь. На пальцах до сих пор пульсирует чужое сбитое сердцебиение. - Ты не получишь желаемого. Тебе не... – последнее слово срывается в дождливую пустоту особенно колко и горько. Тихо. Лично. - ... понять.
Улыбается. Он впервые улыбается так открыто впервые за несколько дней. Потому что память бьет по сердцу кнутом, а после – почти что трепетно поглаживает рассеченную плоть, зализывая раны. Когда раскаленные угли сменяются ни с чем не сравнимым теплом. Быть рядом. Принадлежать. Верить, доверять, желать этого… Желать каждой клеточкой тела. Желать избитой душой снова и снова.
- Тебе никогда не понять, что значит быть истинным Стражем. – ровный и мерный тон голоса, словно Соби говорит истину, отчасти жестокую, отчасти болезненную, но до безумия правдивую. -Ты сражаешься не за свою жертву, а за собственные принципы, с коими не готов поступиться. Глупый, наивный мальчишка… - сделать паузу. Пусть переварит каждое слово. Пусть запомнит, выбьет его в памяти тупым ножом. -Ты пропадешь совсем скоро.

Боги, за что сейчас они сражаются… За что рвут связки, изливая друг на друга яд подобно двум гремучим змеям, что столкнулись друг с другом в узком проходе на волю. Или, все-таки, псы, сцепившиеся почти что насмерть отнюдь не по собственной воле, отстаивая не свою гордость, но получая удары именно по этой беззащитной жертве. Описывают круги, грозно скалятся, щурясь, делая выпады и стремясь вцепиться в холку, сбить с ног. Атакуя, не защищаясь. Прекрасно понимая, что противник слишком хорошо знает болевые точки, и пусть кроме этого не понимает больше ничего. Эти бездумные укусы, эти попытки прорвать когтями оболочку… Разве не глупо сражаться вот так?
Агацума не пытается удержать чужую руку в своей хватке, позволяя разжать собственные пальцы и вырваться на кратковременную свободу. Осознание слишком явно, чтобы не принять его: путь к дому отрезан, загорожен юрким, извивающимся телом юного хищника, который не упустит возможности встать на его пути, и пусть даже дорога эта будет ему совершенно не нужна и не интересна. Только цель. Только тот, кто продолжает идти по ней, уже в одиночку. Каков же шакаленок…
Слушает, слушает внимательно, пропитывается насквозь чужой болью, прекрасно понимая: именно она. Так очевидна, так плохо скрываема и теперь уже неудержима за масками тщеславия. Боец страдает, но даже не пытается унять кровоточащую рану своего маленького сердечка, самозабвенно порываясь вперед и лишний раз тревожа пробитую брешь. Зачем ему это? Зачем собственными руками, осознавая последствия, Акаме ежесекундно отдается на растерзание врагам? Таков ли это хороший способ забыться.
- Всего лишь имя… - первый толчок в грудь будто пробуждает, разрывает иллюзорные нити, стягивающие рассудок. Нет больше в теле томительной слабости, мысли соскальзывают со своих полок, разбиваясь о пол на тысячи осколков подобно хрупкой посуде. Но не он один будет ходить по осколкам. Не он один окропит кровью холодный пол под ногами. Не уворачиваться. Ни в коем случает не уворачиваться, принимая на себя удар за ударом. Пусть пробьет хотя бы физическую оболочку. – Имя, коим вы связаны против собственной воли… - голос бьется резонансом от ударов по грудной клетке, но Соби все еще говорит слишком спокойно. Лживо? Обманчиво и наигранно спокойно? Но не эти ли нотки в голосе являются его истинными? – Бездумное, обязательное принятие партнера… - Страж не отступает ни на шаг назад, в какой-то момент начиная уже самостоятельно подстраиваться под удары, ловя каждый из них, подворачиваясь под кулаки.
Гул накрывает с головой, но вовсе не из-за призрачной боли и ливня, нещадно избивающего тело, словно играя напару с сегодняшним незваным оппонентом. Его голос… О небо, почему так кричит, вызывая стойкое желание в очередной раз прервать гневливую тираду, но теперь уже надолго. Еще несколько вырвавшихся слов, еще несколько ударов по плечам и грудине, и несколько десятков звуков, напильником проводящихся по барабанным перепонкам, и панцирь, охраняющий свою царицу-терпение, разломится надвое, выпустив на свободу уродливую тварь, не знающую слова «стоп».
Они находятся вне Системы, но даже здесь, даже в этом треклятом реальном мире действует привычный для Стража закон: никто не отдавал приказа сражаться. Нет причины, по которой он смог бы кинуться в битву и окунуться в нее с головой, чтобы расщепить врага на тончайшие, мелкие занозы, ломающиеся одним чуть более сильным нажатием на сердцевину. Ведь слова вновь интимны, речь снова обращена лишь к нему одному. Ненавидят. Его. Презирают. Его. Как этого ничтожно мало, чтобы выйти из себя, а ведь уже хочется. Хочется…
И вот он. Вот этот жгучий стимул, призывающий немедленно начать действовать. Когда будто бы тысячи раскаленных игл разом вонзились под кожу, впиваясь в мышцы и расплавляя их изнутри. Чужие ладони, на одной из которых покоилось имя, повторяющееся с его собственным, вырезанным на шее, случайно задели  никогда не заживающие шрамы, выглядящие так, словно их сделали только вчера. Год от года…
Агацума резко, жадно глотает влажный кислород вмиг раскрывшимися губами. Жар, подкативший к горлу, настолько силен, что вмиг пересушил полость рта и сузил глотку. Насколько же сильна реакция, когда соприкасаются истинные и ложные, насильно данные имена… Словно вмиг ожившие буквы, спящие под кожей от самого рождения и имеющие право на существование, находят своего двойника и тут же искореняют его. Мгновенно, болезненно, безжалостно и беспристрастно. Как главного врага. Как предателя и изменника природе.
Удар по протянутым к нему рукам настолько силен, насколько позволяет собственная комплекция. Нет времени на раздумья и лживую попытку сохранить теперь уже убитое спокойствие. Как скоро закровоточат потревоженные шрамы? Локоть заламывается за спину темноволосого юноши, а собственный кулак уже прорывает себе дорогу к костяной перегородке ребер, чтобы лишить на время кислорода в ответ – он не намерен задыхаться в одиночку. И коль уж у мальчишки получилось задеть его за живое, то пусть и сам сполна насладится своим же оружием в ответ. Пусть помнит и никогда не забывает, что…
- Он разделит с тобой только его, Нисэй. Но никогда не душу. 

Как это тошно…Воздух закипает в легких. Не осталось и следа от прежнего невесомого эфира, снабжающего клетки столь необходимым кислородом. Липкий, оседающий на днище и сдавливающий. Сдавливающий мышцы в раскаленных жгутах, пронзающий легкие пылающими спицами, осыпающий взор колкими песчинками.  Продохнуть, насильно втолкнуть внутрь воздух, задержать его там в костяной клетке хотя бы на несколько мгновений, совершенно по-собственнически воспользоваться, выдрав из иллюзорной плоти лишь то, что необходимо самому себе. А после – вышвырнуть обратно словно шелудивого пса. Не нужен. И больше никогда не понадобится. Только новый.
Венозные реки, исполосовавшие кожу шеи, бурлят. Гневаются. Словно вся та теплая вода, мерно переносимая ими день ото дня, мгновенно вытиснилась неожиданным извержением вулкана неподалеку. Так долго и крепко спал, кратер уже давно покрылся пылью… И доли секунды хватило на то, чтобы напомнить о своем праздном величии. Борозды, расширившись, до предела заполнились раскаленной лавой. Горькой, разъедающей. Которая, застынув, парализует движение на корню. Так двигайся же, пока огонь течет в твоих жилах, боец. Не смей упускать дар небес или преисподней. Нет разницы. Да тебе она и не нужна.
Боги, неужели каждый из них столь низко пал и ослеплен ненавистью друг к другу, раз они оба решили, что физическая боль сможет перекрыть кровоточащую рану где-то всередке? Бить врага, нанося удар самим себе. Бездумно, бесчувственно, принимая ответные движения как за самые желанные и сейчас столь яро необходимые. Преследуя отнюдь не ту цель, что была единственно важной несколько коротких мгновений назад. Увы, но первоначальная защита своих идеалов пала, и теперь, будучи покрытыми грязью как изнутри, так и снаружи, два Бойца сражались за право быть названными. Названными настолько редким именем, что носилось лишь одним человеком на земле. Их первым и последним. Тем, кто был рожден, чтобы, рано или поздно, призвать к себе. Разделить жизнь и судьбу на двоих. Подчинить волю, покорить разум, забрать сердце. И пусть Бойцу, что сейчас стоял перед ним, уже была открыта его природная сущность… Панически, критически мало и невозможно усладиться одним только набором букв. Ведь больше нет ничего. Не может получить, хоть столь яро желает этого. Пытается, бьется, сражается, разбивает потрепанные крылья, падает… И снова. Снова. Но бесполезно.
- У вас нет ничего общего. – разжимаются пальцы на чужих руках, выпускают на свободу. Хватит тактильно черни в этот вечер. Смой же, дождь, вдавленные в кожу отпечатки. -  И никогда не будет. – Один лишь только удар в плечо, прижимая к хрупким юношеским костям подошву обуви. Чтобы опрокинуть навзничь. Втоптать в сырую, насквозь пропитанную мутной влагой землю, но… Не может. Сжимая кулаки, отходит на шаг назад. Столь мизерный, что может показаться незаметным оппоненту, но сполна ощутимый самим Агацумой. Секунда, выдох, опущенная голова и отстраненный взгляд. Он устал. Боги, как же он устал… - Как бы ты этого не хотел.
Акаме прав – никогда. Никогда не познать и не почувствовать на себе пробуждение заветного имени. Не вздрогнуть от легкого покалывания, жжения и холодка одновременно, когда первые контуры выступят на коже. Не пасть на колени перед тем, кому предназначен судьбой, но… Ведь все это у него уже было. Делить дни надвое. Скреплять разъединенные души переплетением пальцев. Вкладывать частичку себя в тело другого каждым, даже самым легким и мимолетным прикосновением. Хранить, дорожить, сражаться лишь за одного. Того самого. Единственного. Не предназначенного ему судьбой, но ею же к нему посланного. Ведь разве могло быть иначе?...
«Рицка, ты слышишь?» - Слова эхом проносятся в голове, прорывая дождевую завесу над головой. Незримым потоком они поднимаются куда-то ввысь, беспрепятственно проникая в уродливые тела туч, пронзая их насквозь и продолжая свой путь. Только к нему. Быстрее. Быстрее… «Никогда». – Чужая стая словесных псов с пеной у рта уже вновь несется на него, сокращает дистанцию так скоро, что хватает короткого мгновения, чтобы вздрогнуть всем телом. Укус. Рвут на части. Травят. Заражают кровь бешенством. И грозно скалятся в ответ, не сводя своих горящих фанатичностью глаз. Лишь плотнее сжимаются челюсти на горле. Лишь сильнее желание оскалиться в ответ, уподобиться атакующим тварям. Но… - «Никогда не оставлю тебя. Рицка».
Несломленная гордость, пусть и избита. Пальцы ладони, цепляясь за головку булавки, резко тянут ее в сторону, выдирают вместе с мясной тканью, что доселе скрывала горло плотной спиральной вязкой. Помоги же, ветер, сорвать прочь предательскую личину. Секунда, и возвращающийся из-за пологих крыш домов порыв подхватывает тонкую, пропитанную дождем ленту. Оголяется шея. Горят шрамы.
- Смотри на меня, Нисэй. – подбородок взметнулся вверх, словно Соби нарочито выставляет напоказ каждый миллиметр искусно проделанной чужими руками работы. – Я третий, кто носит это же имя. – Ладонь взметнулась вверх, плавно опускаясь к ключицам и подчеркивая ребром ладони вырезанные буквы. Медленно. Неспешно. Растягивая каждую секунду в вечность. – Его, - акцент бьет по этому слову, но даже без толики радости и счастья. Агацума вовсе не рад и не горд. Но понятно ли это? – Имя.
Рука падает мертвой плетью к бедрам. Бессильна, будто бы потратила весь свой запас энергии на одно лишь подчеркивание простой истины. Выдерживает паузу, ждет, пока раскаленный хлыст стегнет по нему, единственному виновнику вновь напомнившей о себе привязанности. Продолжает.
- Чужой. Лишний. Но не забытый. – Слова чеканятся. Раскачивающийся на языке словесный хлыст рванул в воздух и, описав над головой петлю, метнулся в сторону замеревшей жертвы. «Прости, Акаме. Но я не могу иначе».
- До последнего вздоха. – Он улыбается, и тошнота, подкатывающая к горлу от этой улыбки, неуемна. «Не могу вызвать тебя сам, ведь…» - На мгновение прикрываются глаза, рисуя на веках болезненно-желанный силуэт. - «Никто не отдавал мне такого приказа». И шумный, рваный выдох томительного нетерпения тонет в раскате громе. - «Так помоги обоим»..

Ждать… То, что он умел делать как никто другой. Смиренно. Отсчитывая каждую секунду, набатом бьющую по слуху. Ровное дыхание времени подобно стуку собственного сердца, что успело вновь укутаться в мантию спокойствия с головой. Покорно. Рано или поздно, но стрелка опишет круг оружия Кроноса, воссоединится со своими сестрами и замрет. Ждать… Ведь это так просто.
Подушечки пальцев покалывает от легкого напряжения. Разряды не только чувствуются, но и слышатся. Четкое, определенное количество ударов вспять. Десять, девять… «Давай же». Восемь. «Скажи это». Семь. Шесть. Все звуки сливаются воедино. Теряются голоса. Дождь теряет свою силу, не способен больше бить так, как прежде. Всего лишь влага на плечах. Всего лишь стекающие по лицу пресные струйки. Пять. Четыре. Порыв ветра, пронзая тело насквозь, оседает где-то в груди, цепляясь за ребра. Пришел на помощь, стал союзником, охладил воспламенившийся рассудок. Нет больше сожалений, перетерты в труху грязные выпады. Три. Два. «Покажи мне, за что сражаешься». Один.
Голос рвет на части завесу ливня. Ничто: ни раскаты грома, ни кривая кардиограмма молний, что разразила небо, не сравнима со сказанным. Вызов, от которого никто не имеет права отказаться. Крылья битвы, раскрывшие свое аспидное оперение над головами, сгущающие тучи. И мир тонет в густом мраке. Ноль.
- Принимаю. – склоняется к груди голова, скрывая легкую тень благодарной улыбки, что тронула уголки губ. «Спасибо тебе». Закрываются глаза матовыми веками, которые тут же впитывают в себя выбросившую сети темноту. Так тихо… Так спокойно. По-родному. Лишь в системе был его истинный дом. И лишь в ней он чувствовал себя… Собой? – Авто-режим. – как спокоен его голос. Ни разу не дрогнул, словно шепчет колыбельную на ухо засыпающего ребенка. С колким счастьем, со смиренной преданностью.
Мерный и глубокий обволакивает легкие заряженным кислородом. Все, абсолютно все, что попало в зону боевой системы, менялось. По-другому ощущался воздух, иначе простиралось над головой небо, сливающееся с землей. Стирались границы. Мир, предназначенный лишь для них одних: хранителей и атакующих. Мир, созданный иллюзией – полноправной царицей этих мест, что облачалась в любую материальную оболочку, стоило лишь представить ее в том или ином образе. Слова, перестающие быть лишь простыми звуками, отголосками. Набор букв, ранящий больнее любого оружия. Убивающий медленно или мгновенно. Попадая сюда, надейся лишь на себя. Верь самому себе и тому, кто стоит у тебя за спиной. Полагайся на того, кто закрывает тебя живым щитом. Сражайся, но помни: без цели ты будешь повержен. «Есть ли у тебя цель, Нисэй?..»
Взметнувшаяся к глазам ладонь мерно надавливает на веки. Своевольно растянувшаяся на губах улыбка потеряла печать спокойствия. О, как тяжело контролировать энергию, требующую вырваться из этой тесного телесного кокона… Как хочется дать ей волю. «И как же мне необходим этот треклятый приказ»… Вспыхнувшие сапфиры, заточенные в круговорот радужки, взирают сквозь тьму на своего оппонента. Сейчас они равны, но чаши весов колеблются, не могут отыскать единственное для себя положение. Акаме, способный действовать по собственной воле, и покорный страж, чья воля оставила разум, образовав огромный пустотный кратер. Сможет ли? Захочет ли?
Руки в карманы, мерно перебирая ткань одежды изнутри. Никто не говорил, что все будет так просто. А у ног уже вьются черные змеи энергии, обвивая стопы и вновь растворяясь. Система злится. Система перегружена негативом. Невысказанными проклятьями, которые уже готовы вонзиться в тело противника и разорвать его на части. Пусть пробует.
- Атакуй, боец Beloved. – усмешка теряется на бескровной линии губ. Все еще расслаблен, но так яро не желает ютиться в огорчении от собственной беспомощности. Сила все еще на привязи. «Развяжи мне руки»… - Если все еще считаешь, что сможешь задеть меня.
Просто фраза? О нет, только не здесь и только не теперь. Не он вызвал на бой и не ему атаковать первым. Но полноценная защита уже пробудилась, растворяя образ чистого Бойца в густеющем мраке. Он станет миражом. Станет призраком. Станет кем угодно, пока еще способен заклинать слова.

Прозрачный кокон раскидывается над головой защитным куполом. Что творится вокруг? Насколько холоден воздух? Усиливается ли дождь или же где-то там, за пределами системы, скоро выглянет солнце? Беспробудный зверь мрака, непокорный властолюбец, не намерен так скоро выпускать из своих лап новых жертв, и только насладившись сполна их болью, их разорванными в клочья связками и хриплым дыханием от пут, лишь одному из них покажет дорогу обратно. Какой безжалостный мир… Какой прекрасный.
Мерно вздымается грудь, не чувствует угрозы певчая птица, что сушит свое намокшее оперение на привычной костянистой жердочке. Не поет, но и не бьется в клетке, цепляясь когтями за прутья-перегородки. Ей спокойно, пусть и не хорошо. Но она молчит. Хороший повод, чтобы дать волю распахнуться легким навстречу обжигающему электричеством кислороду. А ведь воздух здесь такой тяжелый. Густой и плотный. Протяни руку и коснись его пальцами, мерно перебирая пряди, накручивая их волокнистой спиралью. Чувствуешь? Система настолько же жива, как и ты сам.
И вновь это вязкое чувство ожидания, нетерпеливо переминающееся с ноги на ногу за спиной. Повязано долгом, приручено обещаниями, заковано наказом. Но скалится, скалится при виде врага, провоцирует его, выжигает бездонные кратеры на теле своим томительно-плавящим взглядом. О, небеса, дайте же свободы. Дайте вкусить запретный плод воли, коим с таким наслаждением упиваются остальные. Тяжка была участь Евы… Так почему бы не сорваться ей под стать?
Взгляд перед собой. Пусть и был он сейчас далеким миражом, что блистал на расстоянии десятков вытянутых рук, но тело его материально. Систему не обмануть, она слишком чувствительна, слишком реальна. Но ложь так легко вплести в мысли врага. Было бы только желание. Было бы только рвение…
Атака бойца Beloved в своем молниеносном полете уже раскрывает свой опасный капюшон. Не остановится ни на секунду. Нельзя не услышать ее грозного шипения и треска, с коим прорывает она расстояние, сокращающееся за считанные мгновения. Подпустить? Позволить впиться в себя? Влиться? Ведь это будет всего лишь боль. Жалкий разрыв оболочки, продранная кожаная ткань. Просто кровь и удушение, по которому истосковались горло и запястья. Ничего больше. Опустошен, и нет рядом того спасительного сосуда, что мог бы заполнить иссохшиеся борозды своей теплой силой. Нет рядом Его Жертвы. Звать повторно… Как это низко и глупо. И почему он не может отпустить? Принять как должное тот факт, что больше никогда. Никогда…
Заклинание столь близко, что покой и тишина на его территории теряют свое могущество. Крошатся под ногами разбитым карточным домиком. Вздрогнуть бы и отступить назад, но почему-то медлит. Склонив голову набок, Агацума закрывает глаза. Не нужно видеть, не нужно слышать. Теперь – только чувствовать, наощупь.
- Всего лишь капли воды... – ладонь покидает обитель кармана, медленно, не торопясь. Сгустки темной энергии уже клацают иллюзорными челюстями совсем рядом, тянутся к горлу. – Легки… - рука тянется вперед, медленно входит в аспидную плазму, сжимает пальцы. Колко, обжигающе, прострелами. Секунда, чтобы распахнуть глаза и прорвать мерцающую оболочку. - … и ничтожны. – Черным градом осыпается заклинание на кожу. Тот же дождь, но пропитанный тьмой. Тот же проклятый ливень, который уже успел избить его ранее. Повторно? Никогда. – Ветром уносит прочь.
Взмах руки резок и брезглив. Мрак повинуется, будучи гонимым в стороны, поднимается вверх, за спину, уже готов опасть на землю остаточным потоком, но тупое лезвие вонзается в сердце, прокручивая рукоять против часовой оси. Нет сил, чтобы сдержаться и не прижать ладонь к груди. Не сдержан шумный выдох, срывающийся с разомкнутых губ.
Он звал его. Мечтал услышать ответ и заранее признавал собственную слабость вкупе с поражением. Знал, что его маленькая Жертва вряд ли откликнется на зов, ведь теперь был крепко связан новой, еще такой неизвестной но притягательной силой своего природного Бойца. Но ведь не обман. Не показалось. И не могло показаться тому, кто слишком рьяно ценил и оберегал каждую нотку голоса Агнца. Приученный слышать да услышит. Познавший связь – никогда не выпустит ее из рук. И вздрагивают давно уже порванные нити, оплетающие тело. Взмываются, колышутся, ищут. Ищут источник желанного голоса, что ворвался в разум, снова и снова перекатывают на языке свое имя. Просят, слезно молят повторить. Еще хотя бы раз. Один единственный раз, чтобы не сойти с ума. Чтобы признать – все еще нужен. Все еще обязан. Не сражаться, а победить. Любого, каждого. Только ради…
«Рицка».. Имя улыбкой по губам. «Рицка». Сухость в глазах, а ведь так хочется… Огнем по горлу, жаром по грудине, хлыстом по каждой мышце, призывая двигаться. Распахнуть мертвые уста и вытолкнуть с языка ответное проклятье. Веление чужого сердца. Подчиниться. Приказ чужой души. Выполнить. «Будь со мной». И замирает в воздухе чужой аспидный дождь, который лишь едва ли успел разбиться единичными каплями о почву. Вверх, ведомый мыслями Бойца. Сгущаясь в острые колья. Очищаясь от грязного мрака, кутаясь в сверкающий свет, лазурными переливами бьющий по глазам.
- Мои же слова– ледяные стрелы. – снова эта не сбитая спесь, что ложится ровной линией по позвоночнику. Сложнее всего сломать того, кто был переломан и собран по кусочкам тысячи раз. Сросшиеся кости покрыты наростами, куда более прочными, чем ее первичная ипостась. Теперь вода отнюдь не мягка, и сияние ее острых наконечников, что полотном нависло за спиной, уже готово сорваться вперед. Лететь так быстро, как только способно. Обгоняя ветер, обгоняя мысли. Глоток из чужого источника живителен, и губы Агацумы растянуты в улыбке, пусть вовсе и не заметной. Но небо, он улыбался столь искренне. - Никто не в силах отразить.
И стрелы выбирают свою единственную мишень на горизонте. Со свистом проносятся на головой, мерцают, не взирая на чернь системы. Ведь свет души – самый яркий.

Как это случилось? Почему? Столь простое заклинание, пусть и вобравшее в себя немалую долю сохранившейся силы бойца-одиночки, так быстро и с первого раза достигло цели, сковав прочным лимитером не запястья, не ноги, а прямиком шею. Немыслимо… «О чем ты думаешь, Акаме?» Агацума опускает ладонь, что несколько мгновений назад призвала в помощь защитный и атакующий свет. Ошеломлен? Удивлен? Не может понять, стоит ли продолжать. Подкожно чувствуется, с каким трудом язык Нисэя пытается связать слова в сумбурный ответ, и от этого… Тоскливо. Нет жалости к врагу, нет сочувствия. Но есть понимание. Понимание и признание того факта, что этот случайный бой станет откровением для обоих. Как никогда тяжелый. Как никогда – болезненный не столь для тела, сколь для души. Но разум Бойца идет наперекор воле своего хозяина, порождая продолжение начавшейся битвы.
- Слабеет мрак. – говорить тихо. Срываться на шепот. Нет нужды кричать во весь голос и рвать связки. Система среагирует даже на малейшее движение губ. Та, что с ног до головы покрыта всеми существующими чувствительными рецепторами. Прикрывая глаза, осторожно качнуть головой. Он не против, но все слишком очевидно. – Рушится защита. – и яркая, неоновая цепь захватывает в плен чужое горло. Неразрывно. Стоп, ровное дыхание.
А слабый голос продолжает звать, отказываясь выпускать из слабой хватки ту еле заметную, робкую нить связи, что проскальзывала меж пальцев, опутывая их, и тянулась подрагивающей полосой в неизвестность. Нет уверенности в том, что затуманенный надеждой разум не предал его, внушив Соби лишь желаемое, но отнюдь не действительное. Слышал ли он голос Рицка, или это была лишь мольба, материализовавшаяся в иллюзорный, но столь прекрасный мираж? Снова чувствовать его рядом. Снова знать, что он нужен. И с улыбкой выполнять то, чего желал больше всего на свете – его приказы. Осознанные, уверенные, четкие. Но…
Опадают нити, будто бы мертвые. Ветер ли всколыхнул их, вынуждая подняться вверх и дрогнуть? Злая шутка системы? Обман зрения и инстинктов? И, если нет, то почему… Почему не отзывается снова. Когда так нужно. Так критически необходимо. Еще хотя бы один единственный раз, чтобы срубить на корню зародившееся семя сомнения. Нет, ему это не показалось. Зов действительно добрался до своей цели, мягко и тихо шепнув на ухо заветное имя. И зов получил свой долгожданный ответ. Не могло показаться… Не могло.
Сжимается сердце предательской болью. Кружит над головой безжалостная стая вестников страха. Крик их протяжен, режет слух. А острое оперение вот-вот обещает исполосовать спину уродливыми рваными царапинами. Откуда взялся этот холод, и почему нет от него спасения? «Где же ты»…
Слишком поздно Страж вскидывает голову. Новое заклинание уже сорвано с губ и вновь приближается. Гончие псы тьмы… Неукротимые и непокорные твари, не знающие слова «стоп» и останавливающиеся лишь в случае собственного поражения. Но Агацума опадал. Круговорот мыслей, превратившись в самые настоящие зыбучие пески, столь крепко затянул на свое бездонное ложе, что не было никакой возможности среагировать раньше. И, когда глаза презрительно поднимаются вверх, чтобы узреть нависшую над головой атаку, безжалостный град уже ринулся к своей жертве. Избить. Убить?..
Он допустил ошибку и поплатится за это теперь уже собственным ограничителем. Но слишком рано примерять на себя очередной ошейник, не настал еще этот злостный момент. Рука резко поднимается вверх. Раскрытый купол ладони принимает на себя всю атаку. Звонкий лязг и свечение, бьющее по сомкнутым векам – цепь сковала запястья. Сдавила, захватив в ледянистый плен. О боги, как же это было глупо и примитивно.
Нельзя. Категорически воспрещено доверять здесь собственным чувствам. Столь ловкая провокация душевной боли, на которую покупается Соби, слишком дорого ему обошлась, и медленно опустившаяся к бедрам правая ладонь теперь вынуждена наслаждаться нарушившимся кровообращением. Мерзко немеют пальцы. Больно? Смешно.
Впору рассмеяться в голос, а губы кривит лишь издевательская усмешка, обращенная отнюдь не в сторону своего противника, а к самому себе. «Тоска, говоришь»… Лимитер позвякивает в восстановившейся тишине, что нарушалась глухим стуком чернеющих капель безостановочного ливня, теперь еще и колкого. Чересчур много мрака. Так он долго не протянет.
Та частичка безоблачного неба, что мерно покоилась в глубине радужки, взирает сквозь густую поволоку туч. Бесконечность продолжала рыдать, но взгляду удается зацепиться за ту крохотную брешь, что образовалась поодаль от места проведения битвы. Там, ворвавшись в боевую армаду мрачных облаков, немного робко, но все равно уверенно пробивал себе путь на бренную землю световой луч. Нельзя не улыбнуться. Нет сил сдержаться. Пальцы, сжав вымокшую одежду на груди, замерли. Акаме удалось подселить к нему в сердце росток мрака, но не выжить ему так долго. Отторжение. Отторжение…
- Разрезает надвое черноту солнечный диск. -  глаза Бойца безотрывно наблюдают за тем, как оброненное с губ заклинание взывает к солнцу. Еще, еще немного. И сияющий серп полоснет по аспидному пузу своим острым лезвием. – Крылатые вестники света ослепят мрак. Проглотят.
И сквозь мгновенно разросшуюся брешь пробивается лучезарный поток. Стремительно приближается, накрывает своей сияющей мантией каждый уголок, в который только успела забиться темнота. Миг, и система до краев заполняется им одним. Разинутые клювы солнечных птиц подхватывают и поглощают расползающихся аспидных червей.

Тяжело дышать, не столько из-за ограничителя на шее, сколько из-за колыхающей внутри ненависти. Еще совсем немного и она накроет его с головой, прижмет к своему черному истерзанному телу, обнимает исцарапанными руками, накроет радужку глаз серой пеленой безумия, и тогда больше не будет страшно, исчезнут все мысли и останется только желание уничтожить... Черный град достигают цели, и Акаме самодовольно улыбается, глядя на скованное запястье Агатсумы - еще ничего не окончено, он сумел нанести ответный удар, и чаши весов вновь уравновесили свое положение.
Свет так изменчив, он то есть, то его нет, его так тяжело, почти невозможно сохранить в своей душе, и еще труднее вселить в кого-нибудь другого, а тьма податлива, легка и подобно грязи, комья которой Нисей кидал в своего соперника. Люди слабы и ничтожны, лишь редкие индивиды умеют до конца видеть хорошее, большинству свойственно замечать лишь негатив и чернь, так к чему сопротивляться? Сражаться, пытаться растормошить солнце в своей груди? Лучше поддаться и окунуться в ночную мглу, которая подкравшись незаметно, задушит тебя, мягко и нежно, подобно любовнику. "Перестань сопротивляться, Агатсума, -  не сводя взгляда с его руки и наслаждаясь едва различимым в песне дождя звоном цепи, - это так бессмысленно и глупо, - рука коснулась припухшей щеки с ссадиной, и губы тут же сжались в тонкую полоску. - Ты так устал, отдайся тьме и успокойся, - подняв голову, мальчишка перевел взгляд на лицо врага, тот вновь сплетал из слов сети, которые поймают тучи, разведут их в стороны и освободят солнце. - К тебе тоже никто не придет" - искусанные губы беззвучно шевелятся, вторя мыслям.
-А...ах. -  слишком ярко... так ярко, что даже больно... разве может быть так много света? Тьма отступает, отчаянно пытаясь защитить Стража, закрывающего лицо руками и судорожно пытающегося придумать ответ на заклинание соперника. А лучи света  просачиваются через пальцы, через плотно сжатые веки и впиваются глаза, мешая сосредоточится и уничтожая своим наглым вторжением возможные мысли и идеи. И кто вообще создал это глупое солнце и сделал его таким ярким? Неожиданно все погружается во тьму, но отчего-то этот мрак пугает и заставляет растерянно крутить головой по сторонам, силясь понять, куда делся ненавистный свет, и почему, если руки убраны от лица, а глаза открыты, он абсолютно ничего не видит... Нисей осторожно поднял руки и коснулся глаз... - "черт!" - заклинание достигло цели - его ослепило, и, повинуясь правилам, новый лимитер появился на его теле, скрыв искаженную реальность системы.
Сейчас бы накинуться, разорвать, отомстить, наслать черных воронов, но юноша отчего-то медлил, а его губы, дрожа, растягивались в счастливой и невольной улыбке... он пришел... он пришел к нему! Тот, которого он звал и даже не смел надеяться, что будет услышан. Он пришел помочь ему и уничтожить этого самозванца с вырезанным на шее именем, другого варианта просто и быть не может. Он услышал и пришел, а этот ушастый придурок Рицка не появился! Сеймей - да, а Рицка-  нет. "Сеймей-да, а Рицка - нет" - снова и снова повторял про себя Акаме, не веря в то, что это правда, и его Агнец действительно появился. Как же хочется его увидеть, но чертов ограничитель на глазах не дает этого сделать, и тихо шипя, Боец царапает его ногтями, силится оторвать от лица, но все безуспешно, а в голове упорно прокручивается снова и снова "он пришел", "Сеймей пришел ко мне".
Ледяной голос... Смысл сказанного доходит не сразу, впервые секунды Нисей просто наслаждается его звучанием, незаметно улыбаясь уголками губ, но улыбка тут же сползает с его губ, когда доходит смысл фразы, - "что?! - вздернул голову и отвернулся, пряча от Сея изуродованное царапиной и лимитером лицо, - прекратить? - Акаме фыркнул, прикусывая нижнюю губу и сжимая руки в карманах в кулаки. - И почему "Соби, Нисей"? А не "Нисей, Соби"? - сейчас Возлюбленный был готов докопаться и прицепиться к любой мелочи, накручивая себе еще сильнее. Юноша был разочарован, раздражен и обижен, и он не собирался останавливаться только на мысленном недовольстве. - Я не слушаюсь" - связь недовольным звоном отозвалась на подобные богохульные мысли Бойца.
-Из-под закрытых век, - Соби надрессирован и выучен, он не посмеет ослушаться и ответить на его заклинание, - "как трогательно мерзко" - Тихо льется тьма... - "наверно, Сеймей разозлится" - широко и нахально усмехнувшись. - Затапливая все вокруг. - огромные тучи-вороны, раскидывают свои крылья, закрывая небо, что бы затем открыть свои клювы, вываливая вниз, на врага, черную жижу.

Тёмные глаза цвета самого синего льда внимательно разглядывают черноволосого Бойца, замечая все его раны, ограничители. Находя все слабости, отмечая все промахи. Такой же взгляд в сторону светловолосого. Ограничители, замаранная кровью водолазка…. Отлично. Заклинания ещё сильны, несмотря на довольно таки отчаянное сопротивление Агацумы. Вот пятна крови стали стремительно увеличиваться. Мимолётный взгляд в глаза, усмешка на тонких, красивых губах.
Не ожидал?..
Соби спокоен в своей покорности. Что ж, Рицу смог сделать его почти идеальной машиной, а Рицка… пожалуй он вложил в эту машину душу. Сеймей считал что ему будет интересно разобраться с этим позднее.
Так… А что Нисей?.. – глаза потемнели, становясь почти чёрными.
Нисей ослушался. Он атаковал заклинанием своего…. Конкурента? Кем он считает Соби, что так сильно бесится? Хм… этот несдержанный, непутёвый мальчишка так открыто признал силу Агацумы, что ввязался в бой?
Заклинание Акамэ ему не понравилось. Оно было столь грязным, что легко вызывало отвращение у брезгливого Возлюбленного.
- Грязь… Нисей, почему вокруг тебя всегда грязь? – негромко произнёс Сеймей.
Однако каждое его слово будет услышано – он знает. 
- Почему ты такой грязный? Почему ты пачкаешь всё, к чему только не прикоснёшься? – голос мягкий, такой, словно журят нерадивого ребёнка. Но вот связь давит жёстко, сильно, жжёт Акамэ. Аояги чуть качает головой, вид преувеличенно сокрушённый.
- Ох, Нисей-Нисей! Почему ты не слушаешь меня? – удар связью, словно плетью по ногам, сбивая. – Почему ты всё делаешь не так, как я говорю? – ещё удар. Сквозь кожу, по самым нервам. – Почему ты такой никчёмный? Почему с тобой нельзя «по-хорошему»? Я так скоро решу заменить тебя.
Почему ты не можешь быть хотя бы вполовину так послушен как Соби?
Сеймею плевать на этот бой. Он представляется ему грызнёй двух псов, бессмысленной дракой двух котов по весне. Он бесполезен. Так зачем же почём зря сотрясать воздух?
- Нисей, я накажу тебя. – голос всё ещё мягкий, почти нежный. Но это именно тот голос, которого стоит опасаться.
Аояги на мгновение прикрывает глаза пушистыми ресницами, ведёт плечом, откидывает с лица мокрые пряди и чуть удивлённо смотрит на влажную руку.
Дождь в системе? Чья же душа проливает слёзы?.. – но мысль мимолётная.
Сеймей ничего не чувствует кроме досады и лёгкого раздражения. Что ж, если Нисей сопротивляется, следует быть жёще. Ещё жёще. Заставить выполнить приказ, а потом…
Возлюбленный разомкнул губы и певуче произнёс.

- Не противься Зову Жертвы,
Беспощаден мой Приказ.
Закуёт в шипы и цепи,
Ранет пусть тебя мой глас.

Каждое слово только что сочинённого заклинания избивает, калечит, уничтожает нерадивого Бойца, его волю. Злая усмешка кривит красивый рот, индиговое лезвие взгляда полосует, режет на части. И ледяной, наполненный презрением голос.
- Нисей. Прекрати Бой. Это Приказ.

О, Боги. Как низко… И почему именно его постигло это чувство? Его, не принимающего на себя удар со стороны своей жертвы. Вовремя отошедшего в сторону. По приказу, столько плотно переплетающегося с собственной волей. Одно лишь единственное желание – скорее прекратить весь начавшийся совсем недавно абсурд, наконец осуществилось. Но увы, совершенно не так, как хотелось. Даже не так, как могло подуматься.
Низко… Холодное, до омерзения тошнотворное чувство, поселившееся в глотке, и сейчас так отчаянно пытающееся проложить себе дорогу вверх, по горлу. Обволакивая язык, пересчитывая зубы, прорываясь сквозь их ряд наружу предательским гортанным хрипом – ему неприятно. До безумия неприятно лицезреть то, что развернулось в системе на отчего-то до сих пор видящих глазах. Лучше бы лимитер сокрыл его взгляд. Не Акаме.
«Прими как данность, будет легче» - слова хранятся внутри, но тихо, по разбитым звеньям неустановленной цепочки мысленно передаются своего противнику, который вмиг перестал быть таковым, стоило апогеи ознаменовать со своих вершин о новой, душащей порции боли. Той, что предназначалась ему одному. Совершившему глупость и вынужденному расплачиваться за нее. Может быть, не стоило соглашаться на бой? Пустующее место гордыни так и не заполнено. Нет предательского чувства, что, выдавив из себя отказ, Агацума бы потерял что-то еще более важное, нежели успел. Всего лишь очередное поражение после главного. Второго и последнего. Всего лишь короткое «нет», чтобы после – не видеть… Небо, не видеть и не слышать чужого позора, от которого он не в силах отвести взгляд.
Смотрит перед собой, пусть взор и проходит сквозь тело оппонента. Барабанная перепонка истерзана острым серпом голоса второго Бойца, но кровь заполняет раны, глушит. Но на ноющее чувство в грудине, увы, не наложить спасительные жгуты. Не вытравить и не залечить. Медленно тлеет всередке уголек, опаляя своими краями все, до чего только сможет добраться его бесконечный жар, который по температуре своей пляшет между двумя противоборствующими – минусом и плюсом. Жарко и холодно одновременно. Колотит льдом, загибается в агонии. Не его. Так почему?
«Беспрекословное подчинение… Безграничная власть…» - Возобновившийся поток мыслей скользит по туго натянутым нитям разума. Крохотными каплями, переливающимися в вернувшейся беспробудной тьме. – «Вдох. Взгляд. Без сомнения. Без укора». – Сейчас позволительно все. Третий – лишний. В тени. Созерцать снова. Из-под полуопущенных век всматриваются в чуть размытый образ своего первого Агнца потемневшие голубые глаза. Дышать все еще трудно, но губы сомкнуты в плотную линию. Без крика, без хрипа, без звука. Молча смотреть – это все, что ему остается. Все, что ему позволено. – «Не холодно. Не жарко. Не тепло на сердце. Без грусти. Без радости. Без слез и печали». – Корпус подается вперед на считанные миллиметры, будучи ведомым тягой к земле, которая так и манила к себе, бездыханного. Но держится. Конечно же, держится. – «Не укол. Не выстрел. Не рваная рана». – По устам скользнула огорченная улыбка, теряющаяся из виду в следующее же мгновение. Застланный пеленой взгляд сражается за право видеть. Зачем-то… - «Ты всегда был таким, Сэймэй». – И взгляд в пол, буровя почву под ногами обреченным взором. Волной по спине – воспоминания. – «Единственным, чьи действия нельзя было нарядить ни в одну словесную форму». – Руки сжимаются в кулаки. – «Только почувствовать». – Как же хотят ногти порвать кожу на ладонях. - «И именно поэтому – гораздо больнее».
Говоря без слов. Избивая в невидимую кровь. Выть. Где-то там, в темнице запертой на замок сердечной  пленницы. Таким он был. Не для него одного.
Он качает головой. Отрицает все происходящее. Не воспринимает, пусть и обязан принять. И пусть сейчас будет сделана очередная ошибка – да будет так. Достаточно на сегодняшний день чужих и собственных страданий. Вытянутая вперед рука поднимается на уровень груди, ладонь прорывает густой воздух системы, перекатывает на кожи легкие световые всполохи.
- Система. Свести бой к Ничьей. – Голос становится громче, хоть это невыносимо трудно, когда сдавливающий горло лимитер не позволяет продохнуть и на грамм. – Боец Beloved, ты согласен?
Подальше… Уйти как можно дальше, чтобы избавиться от уже давно чужих разборок. Он не имеет никакого права и желания вмешиваться в происходящее, пусть Стражу и стало жаль Акаме за его детскую непокорность. Нельзя. Не его. Не с ним.
«Просто согласись. Избавь себя от ненужных страданий».

Слезы душат изнутри, смешиваясь с отчаяньем и обидой. Тело продолжает дрожать от недавнего наказания, тонкие пальцы сжимают плечи, отчаянно пытаясь защитить юношу от окружающего напряжения и собачей тоски. Хочется выть... задрать голову и громко по-собачьи завыть, после переходя на скулеж побитого хозяином щенка. Разве он сделал что-то не так? Разве заслужил чем-то столь унизительное обращение? Разве он не пытался добиться победы? Разве не пытался доказать, Сеймею, что его выбор верен? Почему... почему... где он снова ошибся?! А ноги сводит судорога, и первая попытка встать заканчивается неудачей, а потому Акаме продолжает сидеть на земле, пальцами теперь перебирая пуговицы на испорченном плаще, который теперь можно было отправить только на свалку так, как на химчистку денег не было. Обидно, это был его любимый плащ. А пальцы постепенно спускаются вниз и останавливаются на коленях. Пальцы у Нисея худые, длинные и тонкие, их легко сломать... уже ломали... Соби... ничего не стоит прощупать все фаланги на любом из десяти, а запястье легко обхватывается противоположной рукой. Под ногтями скопилась грязь, одна из ладоней украшена глубокой царапиной, на другой появилась болезненная припухлость, которая  к завтрашнему утру перерастет в порядочных размеров синяк - это в лучшем случае. Аояги не любит делиться с ним энергией, а просить его об этом сегодня, равносильно самоубийству, - "еще и наорет снова, - горько усмехнувшись, подумал мальчишка, наклоняя голову и вырисовывая на земле зигзаг, - повезет, если не ударит" - шумно выдохнув, Акаме сжал руки в кулаки и тут же безвольно разжал их.
"Предатель! - прикусил губу, услышав голос Агатсумы. - Жалкий трус! Вшивая болонка! Поджал хвост, как только хозяин показал газету? А между прочим ей отлупили меня! - неужели молодой Боец надеялся, что Соби поддержит его? Умолчит о ничьей и выгородит его перед Сеймеем? Как глупо! Ведь они враги, а враги никогда не помогают друг другу... Правда? - Тоже мне супер-пупер Боец! Даже не может ничего стоящего предложить! Ничья? Да, никог..." - мысленный поток возмущения был оборван голосом Агнца Возлюбленных, отчего боль в груди вновь приобрела острый и нестерпимый характер.
-Сеймей... - вытирая испачканные грязью губы тыльной стороной ладони. Признать ничью - это значит проиграть, значит согласиться с тем, что они с Соби равны, а это все равно, что потерпеть поражение - "никогда!" - а сила все давит и давит, заставляя опустить острые плечи, ссутулиться, нервно покусывая бледные и дрожащие губы. Ответ комом встал поперек горла, не желая вылезать наружу и закрывать систему. Хочется закрыть рот рукой, замотать головой, после начав выкрикивать свое "нет", но больше нет сил сопротивляться... он устал тяфкать и биться головой о камни, без любого намека хотя бы на похвалу и легкое прикосновение. И все остальные желания и "хочу" перекрывает одно единственное - спрятаться, свернуться клубком в темном углу, зализывая раны и поднимая растоптанную самооценку. Исчезнуть бы... раствориться вместе с прошедшим дождем... - Да, согласен. - собственный голос звучит глухо и непривычно.
Система со звоном закрывается, своим свертыванием освобождая шею и глаза, возвращая возможность смотреть и даря шанс вздохнуть полной грудью, а уже через миг дышать становится вновь трудно, но причиной всему не лимитер на шее, а ненавистная фигуре в нескольких шагах от него.
-Браво, - громко захлопал в ладоши, дурашилво раскланиваясь то одному, то другому, не снимая с лица наигранно веселой улыбки. - Соби, - перестав раздаривать поклоны, выпрямился и подошел к сопернику, - спасибо, за этот чудный Бой! - воскликнул, протянув ему руку. - Ой! Подожди, у меня же рука грязная! - искоса глянув на Сеймея, фыркнул и, плюнув себе на ладонь, принялся старательно вытирать ее о штанину. - Все равно грязная, - разочарованно протянул, поворачиваясь к своей Жертве и мурлыча. - Милый, у тебя случайно нет с собой жидкого мыла или на худой конец влажных салфеток, мм? - скрывать за тонким клоунским гримом истинные эмоции и чувства, у Акаме получалось просто превосходно. - Хотя тебе, наверно, не противно. - пожав плечами, схватил Агатсуму за руку, сжав ладонь "чистого" Бойца в рукопожатии. - Это не последняя наша встреча, - сильнее сжав его пальцы, - я докажу, что лучше. - едва шевеля губами, пообещал Нисей.

Сеймей скептично наблюдал за клоунадой, устроенной природным бойцом. По идее после перенесённого позора он должен был умолкнуть, затихнуть, но нет. Он начал лишь ещё хлеще выпендриваться чем обычно. Чего только стоила его сцена с рукопожатием. Вопросы о средствах гигиены он проигнорировал, больше занятый тем, чтобы отыскать в кармане телефон и посмотреть который час. Брови его несколько удивлённо изогнулись, хоть он и знал что время в Системе несколько искажено, ему казалось что оне пробыли там не так уж и долго. Поведя плечами, он несколько удивлённо взглянул на спину удаляющегося Агацумы.
- Соби, не помню чтобы я тебя отпускал. Вернись. - в голосе появились привычные стальные нотки. - Акаме, ко мне.
Он с лёгким отвращением оглядел обоих бойцов. Изгвазданные в грязи, мокрые, несчастные, замученные.
Ноздри тонкого носа дрогнули от омерзения, Сеймей отвернулся и, открыв телефон, пошёл к трассе, вызывая такси. Кинув аппарат в карман, он глянул через плечо на бойцов.
- Соби, ты сломался, я забираю тебя чинить. Нисей, твоё наказание ещё не закончено.  - синие глаза опасно сощурились. - И насчёт моего решения по поводу Агацумы никаких возражений не приемлю.
Он остановился у обочины, дождь постепенно сошёл на нет. Прошло совсем немного времени, такси затормозило рядом с Аояги и он молча сел на переднее сидение, уверенный что бойцы последуют за ним. Услышав как хлопнула дверь, он назвал адрес и прикрыл глаза. Машина тронулась.

=============> Дом Аояги Сеймея

Отредактировано Аояги Сеймей (21-04-2011 17:20:03)